Лев

Ḓivhazwakale a i tshili kha bugu ya u guda: u pfesesa zwi bva kha zwidodombedzwa zwiṱuku—mulayotibe, vhurifhi, mbilaelo ya mudzulapo. Tshiṱaraṱa ndi tshisima kale: vhuphara ha phevimennde na vhulapfu ha zwiṱepisi ndi tsheo dza vhathu vhane vha vha hone. Vhudzisani "ndi ngani," hu si "lini." Datumu i humbulwa lwa ḓuvha ḽithihi, tshiitisi tsha tshoṱhe. Thomani nga ḓorobo yaṋu: ḓivhazwakale a i ṱoḓi u tshimbila; ndi zwiṱitshi zwi si gathi fhedzi.

Ещё двести лет назад венчание было сделкой двух семей, а не двух людей. Руки соединяли — но подписи ставили другие.

Войско переправилось через Геллеспонт. В тот же год начинается всё, что мы потом назовём эпохой.

Собор открыли на рассвете, и он гудел как улей. Каждый её шаг был слышен всем — и в этом был весь смысл.

До электричества сцену освещали рампой из масляных ламп снизу. Отсюда и театральный грим: снизу лицо выглядит плоским.

Nahone zwi khagala uri ndi ngani: vhathu vho vha vha tshi tshimbila nga milambo, fhedzi zwi sa tou ḓivhea nga vhupo ha lwanzheni. Mapa u dzula u na zwidodombedzwa zwinzhi hune vhathu vha tshimbila hone lunzhi.

Mimapa ya kale yo vha i tshi sumbedza vhupo ha lwanzheni na dzithavha, fhedzi yo vha i sa sumbedzi ḓorobo. Hezwi zwo vha zwi sa khou itiswa nga u sa londa: dzi ḓorobo dzo shanduka zwanḓa, fhedzi vhupo ha lwanzheni ho sala.

Самое честное место на старой карте — пустота. Там, где кончались чужие рассказы, картограф просто останавливал перо.

Эти карты дожили до нас потому, что были дорогими. Дешёвые бумажные истрепались за одно поколение — их просто выбросили.

Театр был единственным местом, где толпе разрешали думать вслух. Поэтому его закрывали чаще, чем рынки.

Колокол весом в тонну раскачивали двое. Звонарь работал не руками, а весом тела — иначе не хватало ни сил, ни ритма.

Lwa maḓana a miṅwaha, vhulapfu ha tshidimela ho vha vhu tshi tiwa nga mulayo, hu si nga u ḓifha: musi u bebwa hu nnṱha, ndi hone hune ha vha vhulapfu. Mita yo engedzeaho i nga ni isa khothe.

Такие вещи делали не для красоты, а для счёта: камни были кассой, которую можно надеть на голову и вывезти из страны за одну ночь.

То есть человек, заложивший фундамент, не видел свода. Строили для внуков — сегодня так не умеет почти никто.

Двадцатого сентября тысяча пятьсот девятнадцатого года они вышли из Испании. Вернулись восемнадцать.

Двадцать девятого марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года крестьяне копали воду. Докопались до восьми тысяч воинов.

Четвёртого ноября тысяча девятьсот двадцать второго года рабочий задел камень. Это оказалась первая из шестнадцати ступеней.

Тут мы дошли до главного вопроса: почему прошлое всегда кажется логичнее, чем оно было. Ответ простой — мы знаем, чем кончилось.

Час перед камерой — это два часа спора до неё. В кадр всегда попадает та версия, где мы наконец поняли, о чём вообще говорим.

Спорили полтора часа. Сошлись только на одном: про быт прошлого мы знаем меньше, чем про его войны, — быт никто не записывал.

Корабль вошёл в гавань спустя три года. Его встречали как чудо: все давно считали, что экспедиция погибла целиком.

Шторм длится часы, штиль — недели. Вода и еда кончаются, берега нет, а команде некуда деть руки. Бунты начинались именно в штиль.

Скалы, туман, встречное течение. Магеллан шёл им тридцать восемь дней и потерял два корабля из пяти.