Лев

Amateka ntaba mu gitabu c’inyigisho: ugutahura kuva ku bintu bitobito—itegeko, ikete, ikirego c’umwenegihugu. Ibarabara rirasanzwe ari isoko: ubwaguke bw’ibarabara n’uburebure bw’ibihome ni ingingo z’abantu batabaho. Baza "kubera iki," ntubaze "ryari." Itariki yibukwa umusi umwe, imvo iteka ryose. Tangana n’igisagara cawe: amateka ntakeneye gutembera; ni ahantu hakeyi gusa.

Ещё двести лет назад венчание было сделкой двух семей, а не двух людей. Руки соединяли — но подписи ставили другие.

Войско переправилось через Геллеспонт. В тот же год начинается всё, что мы потом назовём эпохой.

Собор открыли на рассвете, и он гудел как улей. Каждый её шаг был слышен всем — и в этом был весь смысл.

До электричества сцену освещали рампой из масляных ламп снизу. Отсюда и театральный грим: снизу лицо выглядит плоским.

И понятно почему: по рекам ходили, а вдоль берега — редко. Карта всегда подробнее там, где человек ходил чаще.

Ikarata za kera zari zigaragaza inkengera z’ikiyaga be n’imisozi, mugabo ntizari zifise ibisagara. Ivyo ntivyatewe n’ukutagira ico bitaho: ibisagara vyahinduye amaboko, ariko inkengera y’ikiyaga iragumaho.

Самое честное место на старой карте — пустота. Там, где кончались чужие рассказы, картограф просто останавливал перо.

Эти карты дожили до нас потому, что были дорогими. Дешёвые бумажные истрепались за одно поколение — их просто выбросили.

Театр был единственным местом, где толпе разрешали думать вслух. Поэтому его закрывали чаще, чем рынки.

Колокол весом в тонну раскачивали двое. Звонарь работал не руками, а весом тела — иначе не хватало ни сил, ни ритма.

Mu binjana n’ibindi, uburebure bw’igariyamoshi bwagenwa n’itegeko, atari ukuryoherwa: uko ivuka ryari rirengeye, ni ko rigenda rireha. Imetero y’inyongera yoshobora kugushikana mu rubanza.

Такие вещи делали не для красоты, а для счёта: камни были кассой, которую можно надеть на голову и вывезти из страны за одну ночь.

То есть человек, заложивший фундамент, не видел свода. Строили для внуков — сегодня так не умеет почти никто.

Двадцатого сентября тысяча пятьсот девятнадцатого года они вышли из Испании. Вернулись восемнадцать.

Двадцать девятого марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года крестьяне копали воду. Докопались до восьми тысяч воинов.

Ku wa 4 Munyonyo 1922, umukozi umwe yarakubise ibuye. Vyacitse intambwe ya mbere mu ntambwe cumi n’itandatu.

Тут мы дошли до главного вопроса: почему прошлое всегда кажется логичнее, чем оно было. Ответ простой — мы знаем, чем кончилось.

Час перед камерой — это два часа спора до неё. В кадр всегда попадает та версия, где мы наконец поняли, о чём вообще говорим.

Twaratonganye isaha n’igice. Twemeranije ikintu kimwe gusa: turazi bike ku bijanye n’ubuzima bwa misi yose bwa kera kuruta intambara zaho—nta n’umwe yavyanditse.

Корабль вошёл в гавань спустя три года. Его встречали как чудо: все давно считали, что экспедиция погибла целиком.

Шторм длится часы, штиль — недели. Вода и еда кончаются, берега нет, а команде некуда деть руки. Бунты начинались именно в штиль.

Скалы, туман, встречное течение. Магеллан шёл им тридцать восемь дней и потерял два корабля из пяти.