Лев

བྱུང་རབས་འདི་ སློབ་དེབ་ནང་ལུ་མི་གནས་པས། ཧ་གོ་ཐངས་འདི་ ཁ་གསལ་ཆུང་ཀུ་ལས་འོངམ་ཨིན། དེ་ཡང་ དངུལ་འཛིན་དང་ཡི་གུ་ མི་སེར་གྱི་ཉོགས་བཤད་ཚུ་ཨིན། ཁྲོམ་ལམ་འདི་ཧེ་མ་ལས་རང་ འབྱུང་ཁུངས་ཅིག་ཨིན། "ག་ཅི་འབད་" མེན་པར་ "ནམ" དྲི། ཚེས་གྲངས་འདི་ཉིནམ་གཅིག་གི་དོན་ལུ་དྲན་འོང་། ཁྱོད་ཀྱི་ཁྲོམ་ལས་འགོ་བཙུགས། བྱུང་རབས་འདི་འགྲུལ་བསྐྱོད་འབད་དགོཔ་མེད། འདི་བཀག་སྡོམ་དག་པ་ཅིག་ལས་བརྒལ་མེདཔ་ཨིན།

Ещё двести лет назад венчание было сделкой двух семей, а не двух людей. Руки соединяли — но подписи ставили другие.

Войско переправилось через Геллеспонт. В тот же год начинается всё, что мы потом назовём эпохой.

Собор открыли на рассвете, и он гудел как улей. Каждый её шаг был слышен всем — и в этом был весь смысл.

До электричества сцену освещали рампой из масляных ламп снизу. Отсюда и театральный грим: снизу лицо выглядит плоским.

И понятно почему: по рекам ходили, а вдоль берега — редко. Карта всегда подробнее там, где человек ходил чаще.

ཧེ་མའི་སབ་ཁྲ་ཚུ་ནང་ མཚོའི་མཐའ་མ་དང་རི་ཚུ་སྟོན་ཡོདཔ་ཨིན་རུང་ ཁྲོམ་ཚོགས་ཚུ་བཏོན་བཏང་ཡོདཔ་ཨིན། འདི་ཡང་ སྣང་མེད་ཀྱི་དབང་གིས་མེན་པར་ ཁྲོམ་སྡེ་ཚུ་གིས་ ལགཔ་བརྗེ་སོར་འབད་ཡོདཔ་ཨིན་རུང་ མཚོའི་མཐའ་མ་འདི་ ལུས་ཡོདཔ་ཨིན།

Самое честное место на старой карте — пустота. Там, где кончались чужие рассказы, картограф просто останавливал перо.

Эти карты дожили до нас потому, что были дорогими. Дешёвые бумажные истрепались за одно поколение — их просто выбросили.

Театр был единственным местом, где толпе разрешали думать вслух. Поэтому его закрывали чаще, чем рынки.

Колокол весом в тонну раскачивали двое. Звонарь работал не руками, а весом тела — иначе не хватало ни сил, ни ритма.

དུས་རབས་ལས་བཅད་དེ་ རེ་ལི་གི་རིང་ཚད་འདི་ བྲོ་བ་མེན་པར་ ཁྲིམས་ལུགས་ཀྱིས་ ཐག་བཅད་ཡོདཔ་ཨིན། མི་ཊར་ཁ་སྐོང་གིས་ ཁྱོད་ཁྲིམས་ཁང་ནང་ བཀལ་ཚུགས།

Такие вещи делали не для красоты, а для счёта: камни были кассой, которую можно надеть на голову и вывезти из страны за одну ночь.

То есть человек, заложивший фундамент, не видел свода. Строили для внуков — сегодня так не умеет почти никто.

Двадцатого сентября тысяча пятьсот девятнадцатого года они вышли из Испании. Вернулись восемнадцать.

Двадцать девятого марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года крестьяне копали воду. Докопались до восьми тысяч воинов.

Четвёртого ноября тысяча девятьсот двадцать второго года рабочий задел камень. Это оказалась первая из шестнадцати ступеней.

Тут мы дошли до главного вопроса: почему прошлое всегда кажется логичнее, чем оно было. Ответ простой — мы знаем, чем кончилось.

Час перед камерой — это два часа спора до неё. В кадр всегда попадает та версия, где мы наконец поняли, о чём вообще говорим.

Спорили полтора часа. Сошлись только на одном: про быт прошлого мы знаем меньше, чем про его войны, — быт никто не записывал.

Корабль вошёл в гавань спустя три года. Его встречали как чудо: все давно считали, что экспедиция погибла целиком.

Шторм длится часы, штиль — недели. Вода и еда кончаются, берега нет, а команде некуда деть руки. Бунты начинались именно в штиль.

Скалы, туман, встречное течение. Магеллан шёл им тридцать восемь дней и потерял два корабля из пяти.