Лев

Tariku tɛ balo kalan gafe kɔnɔ : faamuyali bɛ bɔ fɛn misɛnninw na — sariyasun, bataki, jamanaden ka ɲininkali. Nbɛda ye sɔrɔyɔrɔ ye kaban : siraba bonya ni dakunw janya ye mɔgɔw ka latigɛ ye minnu tɛ yen. Aw ye ɲininkali kɛ "mun na", aw kana ɲininkali kɛ "tuma min na." Don dɔ bɛ to mɔgɔw hakili la tile kelen kɔnɔ, o ye kun ye fo abada. A daminɛ ni i ka dugu ye : tariku man kan ka taama ; a bɛ jɔ dɔɔnin dɔrɔn de la.

Ещё двести лет назад венчание было сделкой двух семей, а не двух людей. Руки соединяли — но подписи ставили другие.

Войско переправилось через Геллеспонт. В тот же год начинается всё, что мы потом назовём эпохой.

Собор открыли на рассвете, и он гудел как улей. Каждый её шаг был слышен всем — и в этом был весь смысл.

До электричества сцену освещали рампой из масляных ламп снизу. Отсюда и театральный грим: снизу лицо выглядит плоским.

Wa a jɛlen don mun na: mɔgɔw tun bɛ taama ba da la, nka u tun man teli ka taa kɔgɔjida la. Karta bɛ ɲɛfɔ ka ɲɛ tuma bɛɛ mɔgɔw tun bɛ taa yɔrɔ minnu na kosɛbɛ.

Karta fɔlɔw tun be kɔgɔjida laminiw ni kuluw jira, nka dugubaw tun tɛ yen. O ma Kɛ k’a sababu Kɛ jantobaliya ye : dugubaw y’u bolo Changé, nka kɔgɔjida lamini tora.

Самое честное место на старой карте — пустота. Там, где кончались чужие рассказы, картограф просто останавливал перо.

Эти карты дожили до нас потому, что были дорогими. Дешёвые бумажные истрепались за одно поколение — их просто выбросили.

O ɲɛnajɛyɔrɔ kelenpe de tun ye yɔrɔ ye, jama tun bɛ sɔn ka miiri ni kanba ye yɔrɔ min na. O de y'a To a tùn bɛ Dabɔ ka Tɛmɛ suguw kan.

Колокол весом в тонну раскачивали двое. Звонарь работал не руками, а весом тела — иначе не хватало ни сил, ни ритма.

Длину шлейфа веками определял закон, а не вкус: чем выше род, тем длиннее. За лишний метр можно было пойти под суд.

O fɛn suguw tun tɛ dilan cɛɲa kama, nka jate de kama: kabakurunw tun ye warimaralan ye min tun bɛ se ka don kun na ka bɔ jamana kɔnɔ su kelen kɔnɔ.

То есть человек, заложивший фундамент, не видел свода. Строили для внуков — сегодня так не умеет почти никто.

Двадцатого сентября тысяча пятьсот девятнадцатого года они вышли из Испании. Вернулись восемнадцать.

Двадцать девятого марта тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года крестьяне копали воду. Докопались до восьми тысяч воинов.

Четвёртого ноября тысяча девятьсот двадцать второго года рабочий задел камень. Это оказалась первая из шестнадцати ступеней.

Тут мы дошли до главного вопроса: почему прошлое всегда кажется логичнее, чем оно было. Ответ простой — мы знаем, чем кончилось.

Час перед камерой — это два часа спора до неё. В кадр всегда попадает та версия, где мы наконец поняли, о чём вообще говорим.

Спорили полтора часа. Сошлись только на одном: про быт прошлого мы знаем меньше, чем про его войны, — быт никто не записывал.

Корабль вошёл в гавань спустя три года. Его встречали как чудо: все давно считали, что экспедиция погибла целиком.

Шторм длится часы, штиль — недели. Вода и еда кончаются, берега нет, а команде некуда деть руки. Бунты начинались именно в штиль.

Скалы, туман, встречное течение. Магеллан шёл им тридцать восемь дней и потерял два корабля из пяти.